c045843e

Андреев Василий - Волки



Василий Андреев
ВОЛКИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Ваньки Глазастого отцу, Костьке-Щенку, не нужно было с женой своей, с
Олимпиадою, венчаться.
Жили же двенадцать лет невенчанные, а тут, вдруг, фасон показал.
Граф какой выискался!
Впрочем, это все Лешка-Прохвост, нищий тоже с Таракановки, поднатчик
первый, виноват:
- Слабо, - говорит, - тебе, Костька, свадьбу сыграть!
Выпить Прохвосту хотелось, ясно.
Ну, а Щенок "за слабо в Сибирь пойдет", а тут еще на взводе был.
- Чего - слабо? Возьму, да обвенчаюсь. Вот машинку женкину продам и
готово!
А Прохвост:
- Надо честь-честью. В церкви, с шаферами. И угощение чтобы.
Олимпиады дома не было. Забрал Щенок ее машинку швейную ручную, вмес-
те с Прохвостом и загнали на Александровском.
Пришла Олимпиада, а машинку "Митькою звали"! Затеяла было бузу, да
Костька ей харю расхлестал по всем статьям и объявил о своем твердом на-
мерении венчаться, как и все прочие люди.
- А нет - так катись, сука, колбасой!
Смех и горе! Дома ни стола ни стула, на себе барахло, спали на нарах,
в изголовьи - поленья-шестерка, как в песне:
На осиновых дровах
Два полена в головах
и вдруг - венчаться!
Но делать нечего. У мужа - сила, у него, значит, и право. Да и самой
Олимпиаде выпить смерть захотелось. И машинка все равно уж улыбнулась.
Купили водки две четверти, пирога лавочного с грибами и луком, колба-
сы собачьей, огурцов. Невеста жениху перед венцом брюки на заду белыми
нитками зашила (черных не оказалось) и отправились к Михаилу архангелу.
А за ними таракановская шпана потопала.
Во время венчания шафер, Сенька-Чорт, одной рукою венец держал, а
другой брюки поддерживал - пуговица одна была и та оторвалась.
Гости на паперти стреляли - милостыню просили.
А домой как пришли - волынка.
Из-за Прохвоста, понятно.
Пока молодые в церкви крутились, Прохвост, оставшийся с Олимпиадиной
маткою, Глашкой-Жабою, накачались в доску: почти четверть водки вылокали
и все свадебное угощение подшибли. Горбушка пирога осталась, да огурцов
пара.
Молодые с гостями - в дверь, а Прохвост навстречу, с пением:
Где ж тебя черти носили?
Что же тебя дома не женили?
А старуха Жаба на полу кувыркается: и плачет и блюет.
Невеста - в слезы. Жених Прохвосту - в сопатку, тот - его. Шпана - за
жениха, потому он угощает. Избили Прохвоста и послали настрелять на пи-
рог.
Два дня пропивали машинку. На третий Олимпиада опилась. В Обуховской
и умерла. Только-только доставить успели.
Щенок дом бросил и ушел к царь-бабе, в тринадцатую чайную. А с ним и
Ванька.
---------------
Тринадцатая чайная всем вертепам вертеп, шалман настоящий: воры всех
категорий, шмары, коты, бродяги и мелкая шпанка любого пола и возраста.
Хозяин чайной - Федосеич такой, но управляла всем женка его, царь-ба-
ба Анисья Петровна, из копорок, здоровенная, что заводская кобыла.
Весь шалман держала в повиновении, а Федосеич перед нею, что перед
богородицей, на задних лапках.
С утра до вечера, бедняга, крутится, а женка из-за стойки командует,
да чай с вареньем дует без передышки, - только харя толстая светит, что
медная сковородка.
И не над одним только Федосеичем царь-баба властвовала.
Если у кого из шпаны или из фартовых деньги завелись, лучше пропей на
стороне или затырь так, чтобы не нашла, а то отберет.
- Пропьешь, - говорит, - все равно. А у меня они целее будут, захо-
чешь чего, у меня и заказывай. Хочешь, пей!
Водку она продавала тайно, копейкою дороже, чем в казенках.
Ванька-Селезень ширмач, один раз с большого фарту не хотел сдать



Назад